Прощание с Америкой


 

Всё кончается. И это нормально, потому что мир движется, всё время. Для кого-то это неотвратимое движение времени, для кого-то новые морщины на лице, a для кого-то желанная перемена места обитания; но и то, и другое, и третье лишь аспекты одного и того же явления - неотвратимого изменения всего, что нас окружает, и в чём мы существуем, и нас самих.

 

Зима в этом году началась рано, и она тянулась и тянулась, месяц за месяцем. С регулярностью почтового экспресса, пролетающего мимо безымянного полустанка, она приносила метели, холодные ветры, и много-много сухого, поскрипывающего под ногами снега. И этот снег, день за днём заваливающий проезды, дороги, городские парки с бесприютными деревьями, как будто дополнительно отгораживал жизнь от всего остального мира, с которым и так-то было немного связи, отодвигал этот почти несуществующий мир в недосягаемое далёка и окончательно затуманивал то немногое, что от него присутствовало намёками в этом странном городе, одновременно и суетливом и одиноком. И почему-то всё впечатление от этих бесконечно тянущихся зимних месяцев суммировалось в ощущение серости. Серым воспринимался снег, сваленный в сугробы по краям проездов и сузившихся, обледеневших дорог. И таким же серым представлялось зимнее небо, затянутое низкими неприветливыми облаками с расплывшимися очертаниями, когда непонятно, где кончается одно и начинается другое облако, а их слои перемешаны друг с другом в одно туманное серое месиво. 

Надо было просто вырываться из этой зимы, выдирать себя из неё как морковь из раскисшей от осенних дождей почвы, когда тянешь её за холодную мокрую ботву, ощущая грубоватую ребристую поверхность, и чувствуя, что ещё чуть большее усилие, и пучок ботвы оборвётся в основании. В таких случаях надо просто всё бросать, садиться в машину или самолёт, особо не задумываясь, куда ехать, и просто бежать и бежать, всё дальше и дальше, чувствуя как каждая следующая сотня километров приносит освобождение от пут монотонного бытия, от потока постоянных, во многом не тобой придуманных, дел, которые в их ежедневной рутине уже перестают казаться важными, и даже вообще значимыми.

 

Уже при первом торопливом обсуждении Флорида и страны Карибских островов как места бегства отпали сразу. Всё это представлялось слишком предсказуемо, очень знакомо, излишне комфортным и несобытийным. Ехать на север, чтобы провести дней десять на лыжне в каком-нибудь волшебно замороженном лесу, было уже поздно - робкая весна, всё ещё не в силах побороть зиму, тем не менее пробралась далеко на север и там затаилась, готовая в любую минуту начать разрыхлять и напитывать тяжёлой весенней влагой постепенно оседающие покровы снега.

В голове мелькнуло слово Колорадо, и вот я торопливо посылаю письма по электронной почте смотрителям национальных и местных парков, изучаю карту, составляю список достопримечательностей, и хоть примерно набрасываю возможный маршрут. И моему застоявшемуся воображению живо представляются  горы, сплав на байдарке, походы по горным тропам Увы и ах! Жизнь, а именно климат в этом месте, с ухмылкой разрушают план придуманных мною мероприятий. В Колорадо ещё просто холодно. И даже смотрители в парках, для которых нулевые температуры, по-видимому, не являются предметом заботы, намекают, что надо одеваться теплее. Но мы всю зиму одевались тепло! Ехать в Колорадо, чтобы продолжать заниматься тем же самым, как-то не хочется. А, кстати, что там дальше на запад?.. Аризона! Вот там уж точно не надо будет носить зимнюю шапку. Всё, едем! Куда, что мы там будем делать?.. Да какая разница!

 

 

Перелёт

 

Отъезд из дома больше походил на бегство. Вечером предыдущего дня мы с Валей быстро собрали вещи, в основном заботясь о документах. Решили, если что забудем, купим на месте. Чуткий сон, каким он бывает накануне поездок, когда надо вставать рано утром, был прерван попискиванием будильника наручных часов. Пошатываясь, ещё окончательно не проснувшись, бреду в ванну, и минут через пятнадцать мы уже готовы. Я выглядываю на улицу. Занимается тихий рассвет. День обещает быть солнечным. На проезде уже стоит такси, а пожилой сухопарый водитель, почти старик, направляется к двери дома. И, как обычно бывает со мной в таких случаях, время побежало. Ребята поднимаются, чтобы нас проводить, и через минуту снова уснуть глубоким утренним сном молодости. Мы едем по пустынным утренним улицам, потом по хайвэю, ведущему в аэропорт, разговариваем о пустяках с водителем. Потом обеспокоиваемся, не забыли ли у порога сумку, и километра три вместе с водителем по деталям восстанавливаем процесс посадки. Он готов немедленно развернуться и ехать обратно, но потом общими усилиями, призвав на помощь утренние крупицы здравого смысла и остатки самообладания, мы всё-таки приходим к выводу, что сумка, скорее всего, в багажнике.

Навстречу поплыли высокие стены, ограждающие четыреста девятый хайвэй, которые некогда, в незапамятные времена, возвели строители этой страны. Ещё живы люди, жившие тогда, но страна с тех пор сильно поменялась. А впрочем, всё меняется Странно, что мне приходится жить в так быстро трансформирующихся странах, меняющихся буквально на глазах, а то и вообще исчезающих. Я жил в государстве, которое называлась Советский Союз, но оно исчезло с лица земли. Всё ещё есть люди, которые жили там, но самой страны уже давно нет. Да и люди эти поменялись - живя в другой стране, сложно, если не невозможно, остаться прежним, сохранить свою суть. Страна исчезла. Навсегда, необратимо, и следы её существования торопливо заметаются, замазываются; и, как обычно бывает в таких случаях, переписывается история. А зря. Такие бесценные уроки надо заучивать наизусть, они бы всем пригодились, в том числе и этой стране.

Там, в той стране, были проблемы, и проблемы серьёзные. Но их можно было решить, не уничтожая страну, и многие люди знали, как именно. Но всё было направлено только на разрушение. Ломать просто, тут много ума не надо.

И вот теперь какой-то, пока едва уловимый, дух изменения прежнего уклада жизни витает и над этой страной. Не так зримо, не так быстро, но неотвратимо, как будто огромная машина с бездушно постукивающим, чудовищной силы, мотором движется и движется, не разбирая дороги, подминая под себя всё встречаемое на пути. Как-то я не очень разделяю мнение, что блажен кто посетил сей мир в его минуты роковые. Не знаю, чему тут радоваться. У меня этих роковых минут уже набрались годы, пожалуй, что и хватит. Но, судя по всему, это моё частное мнение учтено не будет, и придётся мне и дальше продираться сквозь эту жизнь как ночью по дремучей тайге.

Я столько раз ездил по этой дороге!.. В голове мелькает какое-то удивление - не может такое продолжаться так долго,  здесь что-то не так. Эта цепочка должна прерваться, её конец просто обязан быть уже где-то рядом! Я так долго, и так безразлично был частью этого окружения, в такой же степени равнодушного ко мне, как и я к нему, что в какой-то момент я должен был отвалиться от него душой, как трухлявый сук отваливается сам по себе от засохшего дерева. Ушли в небытие авиакомпании, на самолётах которых я много раз летал, но теперь уже мало кто помнит их названия; разрушены терминалы аэропорта, и на их месте построены новые, а я всё езжу и езжу туда по той же самой дороге, которая с годами разве что становится более загруженной и неудобной.

 

В аэропорту американские таможенники отбирают у нас несколько яблок, завезённые сюда из той же Америки. Я сам, своими руками, должен выбросить их в мусорный бак. Выбрасывать еду неприятно. И даже не потому, что она пригодилась бы в самолёте, где давно уже не кормят, но просто как-то внутри поднимается протест против этого расточительного варварства. Всё ещё раннее утро. Мы плетёмся по длинному коридору терминала к своим воротам - выходу на посадку. Первые лучи солнца несмело освещают взлётное поле, окрашивая в розовые оттенки и самолёты, и аэродромную технику, и подсобные сооружения. Опять приходит это ощущение привычности. Столько времени проведено в этом крыле терминала в ожидании начала посадки, или задержанных рейсов, когда они откладываются час за часом, а время как будто умерло, исчезло, и кажется, что это ожидание будет длиться вечно.

Наваждение, к счастью, на сей раз длится недолго. Я привычно укладываюсь на скамью, во весь рост, пока это ещё можно сделать благодаря небольшому количеству пассажиров, и засыпаю. Сон неглубокий, но это всё-таки сон. В нём мешается недавняя явь, с тревожным чувством вплывает полоса мчащейся навстречу дороги, раздаются какие-то звуки, потусторонние голоса, но как-то я понимаю, что вся эта ерунда просто сон, и не обращаю внимания, продолжая пребывать в состоянии сладостного забвения.

Валя, прогулявшись для разминки по терминалу, возвращается к началу посадки, и прерывает мой недолгий уход от действительности. Я ещё какое-то время продолжаю лежать на скамье с подложенными по голову рюкзаком и её курткой, без особой охоты возвращаясь в действительность. Склонив голову на бок, просто так разглядываю пассажиров, послушно выстроившихся в очередь на посадку согласно номерам каких-то таинственных групп, указанных в билетах. Ну что ж, пора и нам примыкать к этому подотряду трудящихся.

Пассажиры в проходе самолёта передвигаются медленно. Сдвинувшись на полшага, я опять утыкаюсь в спину впереди идущего, и мы терпеливо ждём, когда очередной пассажир, добравшись до своего места, пристроит вещи. Сумки и небольшие чемоданы с усилием, порою ожесточённо, упихиваются в верхние багажные отделения. Справившись с нелёгкой задачей, иногда с помощью или доброжелательных, или слишком нетерпеливых попутчиков, пассажир облегчённо вздыхает, встряхивается, оправляется, и с чувством выполненного долга втискивается в свое кресло. Ещё толком не усевшись, и продолжая ворочаться на сиденье, он начинает торопливо разворачивать газету, прихваченную в аэропорту или у входа в самолёт. Мне непонятно, к чему такая спешка, но я не ищу ответа на этот вопрос.

Пассажиры первого класса, которых запускают в самолёт первыми, уже освоились на своих местах. Кто читает газеты, кто наяривает какую-нибудь бизнес-прелюдию на клавиатуре переносного компьютера. Некоторые читают напечатанные странички. Кто-то ничего не делает, а просто сидит себе без напряжения, без всяких мыслей в голове. Я вспомнил, как недавно знакомый в разговоре подчеркнул, что он летел куда-то на конференцию первым, или иногда ещё говорят, бизнес-классом. Ну, летел и летел. Есть деньги и желание - летишь. Нет -  не летишь. Сейчас мы летим в Чикаго, где потом пересядем на самолёт в Феникс. Весь полёт - один час. Какая разница, каким классом лететь? Меня никогда не привлекала такого рода исключительность, но для многих полёт бизнес-классом, это символ принадлежности, пусть хоть и мнимой, к чему-то элитному, особенному. Глупо Глупо-то глупо, но сколько народа приняло этот стереотип и живёт с ним. Деньги не значат в жизни столько, сколько им сегодня придаётся значения. Я внимательнее приглядываюсь к лицам пассажиров бизнес-класса. Лица могут сказать о многом, надо только немного попрактиковаться их читать. В общем-то, обыкновенные лица. Примерно половина, может чуть больше, говорят о повышенной энергетике их владельцев, четверть пассажиров способны на концентрацию выше средней. Остальные - заурядные люди. То, что у этих есть деньги, следствие удачного стечения обстоятельств или передалось по наследству, сами они к своему благосостоянию руки не прикладывали. Конечно, картина упрощённая, но это то, что я могу понять за несколько секунд, пока мы двигаемся мимо их кресел.

 

Наконец пассажиры все на месте, пристёгнуты ремнями, и самолёт начинает выбираться на взлётную полосу, негромко подвывая двигателями. Колёса постукивают по стыкам аэродромных плит, за окном проплывают постройки терминала и самолёты, уткнувшиеся в кажущимися мягкими выходы-нахлобучки; появляются в поле зрения и пропадают покрашенные светлой серой краской наклонные коробчатые переходы, ведущие от самолётов в здание аэропорта. Вот взлётная полоса. Самолёт выруливает на неё и, не останавливаясь, с взревевшими двигателями, начинает разгоняться. Отрыв от полосы, и земля сразу начинает стремительно удаляться, а за окном, всё шире и шире, в дымке, разворачивается панорама огромного города. Полетели

 

Бескрайняя поверхность озера далеко внизу, до этого распростёршаяся от одного края горизонта до другого, обрела, наконец, границу, которая  начала медленно, чуть заметно, продвигаться вдоль поля зрения иллюминатора. Подлетаем Окрестности Чикаго появились задолго до самого города. Небо безоблачное, было интересно разглядывать сверху игрушечные домики, какие-то не то глиняные карьеры, не то подготовленные к застройке площадки, было видно много или прудиков, или маленьких озёр. Самолёт закладывал вираж за виражом, заходя на посадку с суши. Мелькнули знакомые очертания центра города, и рядом с Сиэрс-Тауэр, тёмной, угловатой, чисто функциональной и вообще-то несимпатичной башней (долгое время самое высокое здание в мире), я успел разглядеть высотное здание, в котором сам несколько месяцев делал проект. Однако душа при этом не шевельнулась даже на микрон, настолько всё это осталось в прошлом.

Аэропорт ОХара, похоже, ни в чём не поменялся. В терминале, откуда вскоре вылетал наш самолёт в Феникс, всё было на том же самом месте. Внутри опять поднялось чувство узнавания, когда одна и та же картина надоедает уже до чёртиков, и дорого бы дал, чтобы избавиться от возможности лицезреть её вновь и вновь. Вот на этой скамье, обтянутой светло-бурой искусственной кожей чуть салатного оттенка, я лежал как будто вчера, ожидая задержанный рейс. За окном тогда медленно занимался рассвет, а в голове крутились какие-то не самые весёлые мысли о своей жизни и о жизни вообще. Судьба людей швыряет как котят

Я побыстрее отвернулся от мебели, за одно мгновение поднявшей в моей излишне нежной душе столько эмоций и ненужных воспоминаний, и мы отправились дальше по коридору терминала. Нашли пустой отсек недалеко от выхода на  посадку нашего рейса, и со вкусом, насколько это возможно,  расположились провести оставшиеся до вылета минут сорок. Там было хорошо. В большие окна весело светило яркое весеннее солнце. Рабочий аэропорта, молодой парень,  безмятежно и весело говорил с подружкой по сотовому телефону. Мы купили какие-то бутерброды, питьё, подвинули поближе к себе столик, и не спеша начали завтракать, поглядывая в окно и лениво почёсывая языки на тему путешествий вообще и дежурно промывая косточки канадской авиакомпании. Её рейсы часто задерживаются, а то и вообще отменяются, зато потом они могут запихать пассажиров с двух, а то и трёх рейсов, в один самолёт. Из-за боязни напороться на очередную гадость с их стороны, мы летим с пересадкой на самолётах Американ Аэролайнс.

В конце завтрака меня посетила свежая идея попытаться получить место в ряду с выходом - там больше места для ног, да и лететь теперь больше трёх часов, имело смысл позаботиться об удобствах. Высокая приятная женщина с классической африканской фигурой, созданной природой для жизни в пустыне, но по стечению обстоятельств живущей в ветреном и переменчивом климате Чикаго, отнеслась к моей просьбе ну просто душевно. Ряд с выходом был занят, но она переделала билеты для нас двоих в ряд с тремя креслами. И то хлеб. Но через несколько минут меня нашёл пассажир, и сказал, что она просит подойти к ней. Стоящие в очереди было возмутились, но я объяснил ситуацию, и на палубе снова воцарилось спокойствие. Оказалось, что она путём каких-то манипуляций нашла места в ряду с выходом. Слова благодарности были в большой мере подкреплены светом признательности, которым осветилось моё наконец-то проснувшееся лицо.

 

Перелёт до Феникса прошёл спокойно. Я посмотрел распечатанные листки о достопримечательностях Аризоны, найденные в Интернете перед самым отъездом. Похоже, нам будет чем заняться. Для начала мы запланировали поход в ботанический сад с растениями пустыни.

Уже на подлёте к Фениксу по пейзажу как-то почувствовалось, что мы прилетели в пустыню. Голые коричневые горы, вырастающие прямо в городе  и по его широко разбросанным окраинам из безбрежной плоской равнины, скудноватая растительность, и какое-то ощущение сухости воздуха (хотя как можно это почувствовать сидя в самолёте?), ещё до выхода из аэропорта создали ощущение жаркой и сухой местности. И когда мы вышли из здания, перед этим моментально получив свой багаж, это ощущение тут же подтвердилось. Было жарко и сухо, и растительность выглядела небогатой. Забегая вперёд, скажу, что через день-другой глаз как-то привык, и уже не замечал этой пустынной скудости. Потом, мы прилетели весной, и в эти дни распускались и зацветали многие растения, что тоже помогло сгладить это первое впечатление.

 

Современные аэропорты построены так, что прокат машин расположен отдельно, и главный аэропорт Феникса не исключение. Добираться туда надо на аэропортовском автобусе, который крутит по городу минимум минут десять, прежде чем приехать на место. Потом, народ прибывает партиями, и часто приходится стоять в очереди, хотя обычно обслуживают несколько человек, и довольно быстро. Поэтому часто не имеет смысла заказывать машину прямо в аэропорту, а если позволяет время, лучше брать её в городе, но так, чтобы возвращать в аэропорт. По цене это выходит раза в два дешевле, и дело не то чтобы в деньгах, но платить в два раза больше за то же самое против моего здравого смысла, тем более что наш пункт проката по дороге к месту, где мы решили остановиться.

На выходе мы увидели небольшой автобус, что-то вроде маршрутного такси, и выяснили, что он довезёт нас до места. Особо я не торговался. То ли мой вид создал впечатление, что выжать из меня лишний доллар будет не просто, то ли у водителя не было времени, а то и вообще привычки, торговаться, но только я понял, что цену нам сразу сказали приемлемую.

Кроме нас, было ещё двое пассажиров. Приветливая женщина, местная учительница, уже на пенсии, расспросила нас, кто такие, рассказала, куда можно сходить. Но как мы потом выяснили, знания её на этот счёт были скудные, хотя она прожила здесь двадцать лет. Американцы в большинстве своём нелюбопытный народ. Впрочем, теперь он, похоже, нелюбопытный и в России, где интересы в основном заземлёны на материальные даже не ценности, а атрибуты. Современному капитализму, да и вообще любым властителям во все времена, нужны не мыслители и деятельные натуры, а потребители и послушные работяги, а раз так, то и результаты должны быть примерно одни и те же. Что и имеем. Вторым пассажиром был коренастый, такой крепкий но уже оплывающий мужчина средних лет, который занимается организацией лошадиных бегов по всему миру, куда пригласят. Он постоянно в разъездах, но для себя лично ничего лучше Феникса не видел. Хотел бы я знать, почему. Его объяснения не выглядели убедительными. Район, где он живёт? Не-е Не покупаю.

Иногда бывает, что комбинация солнца, голубого неба, и какого-то интересного ракурса с дороги и окружающего пейзажа порождают пронзительное, щемящее чувство чистоты и тихой глубокой детской радости, невинной тайной прелести, когда вся душа вдруг сладко обмирает и вся живёт этими мгновениями светлого искрящегося чуда. И такое состояние пришло, когда мы ехали от аэропорта. Длилось оно минуты, но его глубина и свежесть ещё долго жили радостным фоном на протяжении поездки. За окном мелькали виды достаточно узнаваемого южного города с малоэтажной, в основном даже одноэтажной, застройкой.

Было интересно узнать мнение наших спутников об экономике. Оказывается, кризис для них ощутим вполне реально. Сокращаются рабочие места в публичном секторе, в том числе в образовании. Но жить можно. Водитель работает в печатной мастерской, а в выходные подрабатывает на этом маршрутном такси. Крутится народ как-то. Это по-американски - не сетовать, а делать дело. Меняется и это отношение, и всё больше в стране любителей покричать, а не работать, но здесь, в глубинке, это распространённая, и даже доминирующая, жизненная позиция - делать дело, как-то выворачиваться, и считать это нормальным. Да оно и в самом деле нормально - надеяться на себя, а не на доброго дядю. Нет их, добрых дядей. И никогда не было.

 

 Наша машина, белая Импала, была уже на стоянке. Это в общем-то ширпотребовская, но большая машина. Меня в ней интересует более-менее комфортная подвеска, много места внутри и довольно мощный двигатель, что немаловажно на горных дорогах и на высоте. И, конечно, послушное рулевое управление. Когда крутишь руль на горных серпантинах, хочется, чтобы твои намерения как-то побыстрее доходили до колёс.

В офисе большая фотография, по размерам больше похожая на картинное полотно, представляла стоящего перед нами владельца проката на гольфовом курсе, с партнёром. Вид, открывавшийся за ними, был великолепный. Сразу было понятно, какая страсть жизни крепче всего удерживает его на белом свете и в этом городе, для которого многочисленные гольфовые поля, куда можно приехать в любое время года, немалая статья дохода. 

Вся процедура оформления заняла меньше минуты. Мне показали, где расписаться, и тем дело закончилось. Во Флориде, в каком-нибудь Майами, где нам как-то подсунули битую машину, я был бы внимательней, но здесь чувствуется, что подвоха не будет; как во времена, когда я часто брал машину в Калифорнии. Норманн, хороший такой парень, просто ставил её на стоянку возле конторы, заходил ко мне, где я не глядя подписывал документы на машину, а он отдавал мне ключи и уезжал с приятелем.

Машина оказалась новой. Нагретые на солнце обивка салона и панель издавали одуряющий запах. Пришлось раскрыть все окна, но жара особо не донимала. До заселения в гостиницу оставалось время, и мы решили запастись провизией. Магазин был тут же, рядом. И набор продуктов, и качество, как мы вскоре выяснили, и цены - всё это было в пользу американцев. Хотя весьма произвольная информация на этикетке о составе продуктов обратила на себя внимание. Сметана вроде неплохая, но какие такие натуральные продукты в ней, неизвестно. А при нынешнем развитии химии и биологии неплохо бы иногда знать, в каком месте по отношению к весьма расплывчатой границе натуральности находится то, что мы так беспечно заталкиваем в свои желудки.

Знание, как известно, добывается, в том числе, и сравнением, и отсюда, из продовольственного магазина в Аризоне, та страна, из которой мы приехали, выглядела не так чтобы плохо, на уровне, хотя цены в этом магазине пониже. Но ведь жизнь штука многофакторная, и еда дело важное, но не единственное. Может, есть другие стороны, где Америка уступает, хотя, по большому счёту, для меня это не важно. Так, из любознательности и в плане познания жизни вообще такие вещи интересно отмечать, но не более. Увиденное нами не означает, что Америка такая замечательная страна, и что в ней всё хорошо. Есть проблемы, в том числе видимые даже туристскому глазу. Потом, каждому своё, у каждого свои критерии, что такое хорошо и что такое плохо. И тем не менее, со всеми вышеприведёнными оговорками, начинаешь получать более адекватное представление о стране, откуда мы прибыли. Надо ездить по белому свету, надо. Это даёт хорошую пищу для размышлений, в том числе и о своём будущем.

 

 

Первое знакомство с городом и прочие мысли вслух

 

Не знаю, как для читателя, а для меня есть разница, когда садишься за руль незнакомой модели машины и начинаешь двигаться по городу, в котором очутился первый раз в жизни. Не знаешь ни повадок местных водителей, ни города, ни в какую сторону тебе ехать. В машине, конечно, руль на обычном месте, тормоз тоже, но многие кнопочки и рычажки озадачивают. И как-то быстро обнаруживается, что зеркала надо подрегулировать, сидеть тоже неудобно, рычаг коробки передач между сиденьями, а ты привык, что он на рулевой колонке. А если дело происходит ночью и в дождь, то ситуация вообще становится смешной - правда, только для окружающих, самому обычно не до смеха, некогда. И вроде останавливаться не стоит, тем более что уже едешь по хайвэю, но ехать не очень удобно. И начинаешь на скорости сто десять километров в час, идя в плотном потоке, подстраивать зеркала, двигать и переконфигурировать сиденье. Поменяв кон- фигурацию сиденья, снова начинаешь подстраивать зеркала. А ведь ещё надо и на дорогу поглядывать, и указатели замечать. Карманный навигатор, джи-пи-эс, помогает как может, но самому тоже соображать надо. А ещё кругом местность новая, необычная для взгляда. И не обратить внимания на коричневые выжженные горы просто невозможно.

Народ не то чтобы очень агрессивно ездит, но как-то неряшливо, что ли. Беспечно несколько. Машины в основном большие, а точнее огромные, типа Сабурбан, или Линкольн Навигатор, или такой солидный грузовик, и на полосе им тесно. А ещё если водитель говорит по сотовому телефону, то своей полосы ему вообще мало. А этих водителей некоторых не видать из-за руля. Нет, правда. Едет на таком монстре какая-нибудь девчушка, в боковом окне виднеется макушка её головки со школьной причёской, и вообще непонятно, как она дорогу видит. Хотя, судя по тому, как её мотает на полосе, она её скорее угадывает, ориентируясь по другим машинам. То ли полосы более узкие, чем я привык, то ли из-за того, что машины такие большие и широкие, и ещё к тому же полосу неохотно держат, но только не очень комфортно себя на хайвэе чувствуешь.

Здесь быстро начинаешь понимать, что такое нефть для Америки, и почему она из-за неё готова на всё. Нефть, это кровь Америки. И они сами загнали себя в эту ловушку, уступив автомобильным предприятиям-монстрам те жизненные пространства, которые для их продукции в норме не предназначены, загубив железнодорожный и всякий другой общественный транспорт, и создав чудовищно перекошенную в сторону нефти и автомобилей транспортную инфраструктуру. И эта гигантомания, когда по хайвэям ездят автомобили-чудища, с одним водителем, поражает своей нецелесообразностью и просто преступным разбазариванием природных ресурсов, когда в этом нет никакого смысла, кроме прибылей автомобильных корпораций; многие из которых, кстати, сегодня в весьма плачевном состоянии. Так зачем всё это было надо?! Не поверите, здесь на дороге Тойота Фор-Раннер, среди этих монстров, кажется скромным автомобильчиком. А это отнюдь не маленький шестицилиндровый джип. Завидя его в потоке машин, Валя, развлекаясь, с жалостливыми интонациями, приговаривает: Он такой маленький, такой бе-едный!.

 

И вот едем мы первый раз по их сто первой фениксовской петле, и одновременно проделываем всё, что я описал. То есть глазеем по сторонам, нажимаем кнопки на панели, знакомимся с машиной, слушаем своего навигатора, критически обсуждаем его назойливые рекомендации, и обмениваемся первыми впечатлениями о городе и его жителях. И ещё я всё время то опускаю, то поднимаю стёкла, пытаясь найти такое их положение, чтобы и машина проветривалась, иначе из-за этого химического запаха в салоне дышать трудно, но и чтобы ветер не заглушал нравоучительный голос приборчика. А дорога поворачивает, направление ветра меняется, и в итоге задние стёкла у нас всё время так весело ездят то вверх, то вниз.

Но наконец можно вздохнуть свободней - всё, съехали с хайвэя, проехав по нему километров двадцать пять. Улицы большие, широкие. Кактусы, с насыпанными между ними камнями, и другие растения, тоже из пустыни, судя по их небогатой тени. Ничего так, красиво смотрится, хотя в первый день чуть бедновато. А потом стало нормально восприниматься, я уже оговаривался на этот счёт. Человек, он ко всему привыкает. Правда, к плохому дольше.

Покрутили туда-сюда, и вот перед нами наш гостиничный комплекс. Пальмы растут над небольшим административным зданием, в бассейне за кустами народ плещется, дети в весёлом крике заходятся, фонтан так дружелюбно верещит. Оформляют постояльцев здесь быстро. Фамилию назвал, твою заявку выдернули, кредитную карточку взяли, ткнули пальцем, где расписаться, сунули листочки с описанием окрестностей, скороговоркой сопроводили движение пальца по схеме, и так чувствуется, что до смерти надоело этой молодой женщине с простецкими повадками объяснять приезжим одно и то же. Быстрее бы от нас избавиться. А мы притомились с дороги, и нам тоже хочется к себе. Но в общем ничего, нормальная такая атмосфера. Всем участникам мероприятия всё примерно одинаково по барабану, но баланс держат, и без всякого напряжения. На прощание я на этот счёт что-то пошутил, мой английский как-то поняли, и добродушно рассмеялись.

 

Вообще, надо сказать, меня там понимали, в смысле что я говорю, и, по-моему, ни разу не переспросили, хотя я остаюсь при своём невысоком мнении о моём произношении. В Канаде мне заметно труднее общаться. Порой ну так приходится напрягаться, чтобы угадать (о том, чтобы понять, и речи быть не может), что мне пытаются сказать. Они меня не понимают, а я их. Но всё равно разговариваем как-то, хотя это общение больше похоже на самоистязание. Иногда мне кажется, что если бы собеседник говорил на своём родном диалекте китайского языка, а я на русском, мы бы примерно также поняли друг друга, потому что фактически общение идёт на уровне жестов, догадок, намёков, контекста самой ситуации. Мне трудно настаивать на этом, но думаю, что в процессе такого разговора таинственным образом открываются телепатические коммуникационные каналы. Иначе невозможно объяснить тот факт, что каждый в итоге получает примерно ту информацию, которая ему нужна, и одновременно эту непомерную усталость после разговора. Ведь всем хорошо известно из фантастических рассказов, что телепатические сеансы вещь крайне энергоёмкая.

Так что в этом плане общения вся поездка оказалась сплошной праздник. Близко к тому, как если бы я приехал в Советский Союз восьмидесятых годов, где кругом все говорят на дороссиянском русском языке.

Насколько же важно без труда понимать речь окружающих, понимать полностью, со всеми многообразными оттенками и подлежащим культурным, социальным и событийным контекстом! Дорого бы я дал, чтобы жить в такой среде. Но её нет, теперь уже нигде.

 

Место обитания

 

Я до сих пор не могу найти эквивалентное слово на русском языке, чтобы точно передать суть этих гостиничных комплексов. С одной стороны, гостиница, с другой стороны, как бы место отдыха. Понастроили штук десять трёхэтажных домов, в каждом примерно по двадцать квартир, добавили бассейн, спортивный зал, маленький кинотеатр; конечно же, гольф-курс, огородили забором, и готово. Заезжай и живи. Квартира большая, да ещё коридоры наискосок проложены. Мы так немного поплутали, как крысы в лабиринте в известном кибернетическом эксперименте, и вскоре перестали путать двери. Что, впрочем, не должно особо удивлять - крысы тоже справляются с этой задачей. Валя быстрее освоилась, а я несколько раз промахивался мимо прачечной, попадая в кладовку. Гостинице (условно будем называть эту форму гостеприимства гостиницей) года два-три. Качество строительства неплохое, но следы спешки проглядывают. Чувствуется, строили бегом. Самое время было, деньги рекой текли, строители рвали когти так, что, наверное, пыль столбом стояла.

Разумеется, первым делом кухню обживаем. Я из машины вещи и продукты таскаю, Валя у плиты орудует. Не успел вещи перетаскать, а на плите уже аппетитно гречневая каша пробулькивает, в сковороде брокколи с яйцами жарится, и такие волнующие душу съедобные ароматы в воздухе разносятся. Мы же голодные с дороги! Я тоже свою лепту вношу. Салат порезал, фрукты помыл, на стол всё стаскал, и в завершение достал из привезённых запасов пластиковую коробку из-под сыра с квашеной капустой. Совсем хорошо стало, почти как дома. Сели за обеденный стол, на нём букет из цветов пустыни (удобное дело, между прочим - поливать-то его не надо!), салфетки, над столом люстра. Нормально. Особой роскоши нет, да и зачем она, но всё что надо есть, всё новое, чистенькое, опрятное. А что ещё нужно? Мне так больше ничего. Поели с аппетитом, и хотя стол был собран на скорую руку, получилось неплохо. В общем, живём!

После этого позднего обеда отправились по окрестностям. На широких прямых улицах - пустота, даже машин нет. Возле бассейна ещё какая-то жизнь слышится, ребятишки по-прежнему кричат, но чуть подальше вообще никого. Это окраина Феникса, точнее, даже отдельный город со своим административным управлением, который за последние годы строительного бума расстроился и превратился в фешенебельное место с дорогими гостиничными комплексами, ресторанами, магазинами, и тем приобрёл известность не только среди местных жителей, но и далеко за пределами Аризоны.

Кактусы на улицах растут, многие цветут. Валя вспомнила, как у них на работе кактус зацвёл, так из других отделов посмотреть приходили. А здесь они все цветут! Между кактусами камешки насыпаны. Но что обратило на себя внимание, это обилие финансовых компаний, которые, судя по названиям, готовы были давать деньги направо и налево. Разумеется, рядом адвокатские конторы. Почему в прошедшем времени? Судя по объявлениям, что сдаётся офисная площадь, многие из них или закрылись, или резко сократили масштабы раздачи дешёвых денег. Причём площади сдаются огромные, мы видели немало объявлений о сдаче от семи до четырнадцати тысяч квадратных метров. Это сколько же народа там сидело! Офисные здания все малоэтажные. Хотя проекты довольно типовые, но всё новенькое, с иголочки. Представляю, как тут жизнь кипела ещё совсем недавно!

 

Проходили по окрестностям до сумерек, испытывая интересное ощущение удалённости от дома, и одновременно как бы ещё не вжившись в новую окружающую среду. Многое вокруг смотрелось диковинкой. И эти тёмно-коричневые в закатном свете горы, окружающие город, и пустынная растительность, и даже сам воздух, сухой, с порывами ветра, не приносящими прохлады, напоминали каждое мгновение о своей инородности и самобытности. Последняя фотография, сделанная уже в сумерки с моста над пустынной шоссейной дорогой, с видом недалёких гор, возвышающихся, но не доминирующих, за окраиной города, в какой-то мере передаёт это ощущение.

 

Конечно, самолёты, конечно, несколько часов лёта, и всё равно на ум приходит слово странники, которое в данный момент наиболее правильно описывает эти ощущения. Интересно, а если вот так всё время путешествовать по свету?.. Наверное, нет Хотя, постой! Ведь было у меня такое, и не раз! Помню, уже на выходе из похода, когда, казалось, уже досыта находились по горам, глянули мы с Колей друг на друга, и без слов поняли один другого. А куда, собственно, нам торопиться? Давай залезем вон на то седло, поставим там палаточку, и просто посидим у костра на горе, глядя на заходящее солнце и девственно непорочную весеннюю горную долину. И мы по-детски радостно рассмеялись и решили, что да гори оно всё синим пламенем, ну задержимся ещё на пару дней, съедят нас, что ли, на работе. И мы залезли на это седло, и всё было так, как я ожидал - хорошо. И я никогда не пожалел об этом решении, хотя кто-то скажет, что это было уж больно по-детски. А что, по-детски разве всегда плохо?

 

 

 

 


 

Ботанический сад

 

Заполучив в своё распоряжение три часа сдвига во времени, мы проснулись ни свет ни заря. Прогулявшись бодрым шагом по пустынным улицам, освещённым косыми лучами восходящего солнца и пересекаемых длинными тенями, сфотографировав десяток-другой кактусов  с разного ракурса, и кое-где себя рядом с ними, для отчёта, мы вернулись в гостиницу и энергично приступили к приготовлению завтрака. Хотя, употребляя местоимение мы, я несколько грешу против истины, поскольку на кухне в основном хлопотала Валя, а я разбирался с местонахождением ботанического сада. Введя его координаты в Джи-пи-эс, я на всякий случай сориентировался по мелкой карте, взятой в аэропорту. Получалось, что ехать не так уж близко. Большой город Феникс, однако!

Электроника нынче ненадёжная. И производят её где-то далеко-далеко, где рабочая сила (ну и словосочетание!) дешёвая, и затраты на её производство (я имею в виду электронику, а не рабочую силу) норовят свести до минимума, что в совокупности и лишает её (по-прежнему имею в виду электронику), такого понятия, как качество. Этот приборчик у нас третий за полтора года. К слову сказать, по приезде он тоже сломается, не протянув в общей сложности и трёх месяцев. Просто перестанет включаться, и всё. А что вы хотите, когда всё подчинено одной, но пламенной страсти - больше денег, любой ценой! За счёт качества, за счёт количества, здоровья, упадка технологической, да и общей, культуры, качества образования, уровня государственного управления, перекосов в экономике, и чего только не. В общем, за счёт чего угодно, но денег, денег! И побольше, побольше! А потом власти! И тоже столько, чтобы ну никому другому не досталось, ни крошечки! Всё нам! Что делать с деньгами и властью эти люди не знают, но это и не важно. Для них это и есть конечная цель. И такая зараза эти паскудные, почти животные, устремления, что мало кто остаётся неинфицированным. И летают и множатся эти вирусы по городам и весям, каждый день воспроизводясь в огромных количествах на страницах газет и журналов, вываливаясь агрессивными ордами с экранов телевизоров, лезут в уши то сладкоголосыми, то понукающими рекламными сообщениями.

Интересно, да? Пишу об Аризоне, а соскочил на потребительство и культ денег. Хотя Аризона, надо сказать, в этом отношении более благополучный штат по сравнению с югом Флориды, где народ более охотно, каждый на свой лад, продаёт души Золотому Тельцу. Здесь такого давления, как на Манхэттене, не чувствуется. Народ держится ближе к жизни и её простым радостям, которые и делают жизнь гармоничной и полноценной.

 

До чего же хорошо, предварительно основательно проголодавшись, усесться за стол с простой, но свежеприготовленной, вкусной и свежей едой, от которой мы в Торонто несколько отвыкли, несмотря на все наши усилия хоть как-то компенсировать посредственное качество тамошних продуктов. Завтракаешь, зная, что тебя не ограничивают ни время, ни спешные дела, и что не толкает в спину что-то такое, чему и описание-то трудно придумать, но не даёт оно побыть в этом самом настоящем мгновении, а двигает и двигает всю жизнь вперёд, дальше и дальше. Сомерсет Моэм хорошо описал это чувство по отношению к себе в труде Подводя итоги, умной и спокойном книге, которая, кстати, будучи раз изданной, по-моему, так ни разу и не переиздавалась с тридцать восьмого года на английском языке. Русский перевод неплохой, но такие книги лучше читать в оригинале. Моэм порой рассуждает о материях достаточно тонких, и даже хороший перевод иногда не в силах передать всю гамму оттенков. Мыслительная продукция штука тонкая.

Полоса отчуждения хорошая вещь! Перемены нужны человеку, как, впрочем, и любому живому организму. Жизнь вообще устроена осцилляциями, хотя многие и пытаются увидеть в этом циклы. Но, увы и ах, в одну реку нельзя войти дважды, и, поверьте мне на слово, Гераклит знал что говорил. Конечно, если осцилляция больше чем надо для нормального функционирования организма, или общества, то возникают проблемы, и даже катастрофы. Это всё равно что резинку растягивать. Перетянешь - лопнет. Так и осцилляция. Слишком сильная - не сможешь вернуться назад. Но в нашем случае, как мне кажется, особо опасаться такого оборота дел не стоит. И обратный билет уже есть, и дела никуда не исчезли, разве что отступили в тень ненадолго, дав передышку. Нет, в этот раз резинка точно не порвётся, вернёт на место. Не на то же самое (см. выше насчёт реки), но где-то близко. И всё же, всё же Как хотелось бы когда-нибудь вот так собраться, и, не оглядываясь, уйти за горизонт не думая о возвращении!

 

Утренние водители ведут себя чуть спокойнее, чем накануне. Этому помогает периодическое замедление всего потока. То ли народ ещё толком не проснулся, то ли отдохнувшие нервы не реагируют так чутко на обычные дорожные раздражители, но только едем более-менее мирно. Между монстрами-грузовиками и огромными джипами иногда отважно юркают небольшие, но, по-видимому, дорогие спортивные кабриолеты. Правильно, отвалил тысяч сто-сто пятьдесят за такое спортивное железо (где тут спорт, правда, я что-то не понимаю), и тащись за всякими импалами типа нашей. А у тебя под капотом двести-триста лошадиных сил. Кто ж такое издевательство выдержит? Вот они и юркают под ногами, вернее под колёсами. Им, может, и неохота, и страшно, а приходится. Надо содержание подстраивать под форму. Раз уж ездишь на кабриолте, езди быстро! Диалектика. Правда, есть и грузовики, водители которых по ошибке, вероятно спросонок, сели не в свой обычный кабриолет. И так это они ловко лавируют со своими некабриолетными габаритами между рядами, а то и через четыре ряда сразу, что оторопь берёт. Ах, да! Что это я, в самом деле! Аризона, ковбои, мустанги! Генотип упрямая вещь. Это у дрозофилы влияние окружающей среды через неделю в генотипе закрепляется, а у людей на те же пять-семь поколений больше времени надо. Ковбой, он и на грузовике ковбой.

Пока я так не спеша рассуждал, настало время пробираться к выходу с хайвэя. И вот мы на городской улице. Широкая дорога, в три полосы в каждую сторону, после загруженного хайвэя кажется пустынной. Наша стайка машин, раз собравшись у светофора, долго катит на север, прежде чем мы отбиваемся от стада и поворачиваем на запад, куда нас настойчиво понукает голос приборчика.

 

У входа в сад яркие стеклянные геометрические фигуры из переплетённых трубочек. Сами по себе они смотрятся цельно, но в окружении куда менее яркой природы, с её приглушёнными цветами, всё вместе воспринимается с каким-то ощутимым диссонансом. Яркое блестящее стекло и живая растительность слишком разные, чтобы создать гармоничное единение. Собрали бы они всё это стеклянное великолепие в двух-трёх местах в соответствующих композициях, обозначили бы чёткую границу, и нормально, цельно воспринимались бы эти затейливые изделия. Валя, независимо от пока молчащего меня, высказывает аналогичные соображения.  Ага, не так уж я видно не прав. Как я уже говорил, своему вкусу я доверяю, но никому его не навязываю, и вообще предпочитаю помалкивать на этот счёт, если только не уверен, что могу разговаривать с собеседником на одном языке. О вкусах (хотя это весьма широкое понятие, во всяком случае, об их наиболее субъективной части), надо говорить осторожно, иначе могут быть задеты чувственные струны. А это такое место, где разум часто галантно предоставляет сцену эмоциям. И уж тогда развитие событий может свободно пойти по сценарию горшок об горшок.

Мы проходим в полусонный сад. Рано, и посетителей совсем немного. Тихое солнечное утро, безмятежно голубое небо, однако солнышко уже даёт о себе знать, и наши панамы совсем не лишние. Сразу у входа попадаем в царство кактусов. Мы бродим среди них в изумлении от обилия форм и размеров. Ну что я до этого знал о кактусах? Что они есть, и растут в горшочках. Конечно, я видел большие кактусы в фильмах, всё-таки я не до такой степени тёмный человек, но это разнообразие форм, от длинных тонких стеблей, усыпанных колючими шипами и взвивающихся на несколько метров, до бочкообразных и сферических творений природы - разумеется, тоже колючих - предстаёт для меня загадкой. Ну как это всё могло появиться на свет, - мучает меня вопрос. И мозги начинают работать, не в силах вынести эту неизвестность.

 Дело в том, что я уже третий год, как какой-нибудь одержимый изобретатель вечного двигателя, эпизодически занимаюсь вопросом, почему вообще растут живые организмы, какие такие фундаментальные механизмы, помимо известных биохимических, стоят за этими универсальными явлениями - размножением и ростом. Опубликовать результаты в научном журнале я так и не смог, и в этом плане мои поиски (или происки, как на это посмотреть) ничем не отличаются от судьбы многочисленных непризнанных изобретений и изобретателей. В итоге я всё-таки опубликовал небольшую книгу на эту тему. Я вывел и математическое уравнение роста, и даже нашёл экспериментальные данные для амёб, которые (не амёбы, я имею в виду данные) очень точно ложатся на мою теоретическую кривую. И теперь, глядя на кактусы, я пытаюсь собрать воедино свои знания, чтобы объяснить увиденное разнообразие форм. Довольно скоро я успокаиваюсь, и даже более того, начинаю испытывать чувство удовлетворения. Существование всей этой захватывающей кактусово-пустынной экзотики, среди которой мы петляем по извивающимся дорожкам сада, чудесным образом укладывается в рамки имеющихся знаний и моей гипотезы о причинах роста и размножения живых организмов. Я начинаю чувствовать ход их эволюционного развития, почему и как в итоге вот это растение стало таким, а не иным. Иногда о таком уровне понимания говорят как печёнкой чувствую, и в данном случае это и происходит со мной. Первые часа два хожу по саду, поглощённый увлекательным процессом синтеза эволюционных сценариев для разных растений. А их тут множество! Но это занятие требует большого напряжения, и в конце концов организм, истощённый интенсивной умственной работой, отказывается истязать себя дальше.

Где-то в подсознании закапсулировался вопрос о колючках, который я до конца пока не могу решить. Почему все растения такие колючие? Ответ на этот вопрос, а вернее подтверждение изначального предположения, окажется довольно простым, но оно придёт только через несколько дней, уже во время поездки в Таксон - город на самом юге Аризоны, совсем недалеко от границы с Мексикой.

С западной стороны сада находится гора, поросшая столбовидными кактусами сагуаро, высотой до нескольких метров. Мы поднимаемся вверх по склону, но вскоре упираемся в ограждение. Однако и с этой небольшой высоты открывается интересный вид на город и виднеющиеся на его восточной окраине горы. Над городом повисло марево непонятного происхождения. Не хочется думать, что оно связано с выхлопными газами, но тогда встает вопрос, а с чем именно?

Мы спускаемся со склона, ещё немного петляем среди цветущих растений пустыни. Весна, и потому почти все растения, что мы видим, цветут. Конечно, это не цветение средней полосы, где изобилие влаги произвело на свет пенные яблоневые сады, в неудержимом весеннем благоухании и томлении. Растения пустыни цветут более сдержанно, но гамма красок и форм у них богатая. На глаза попался плакатик с описанием пчёл. Оказывается, у пчёл видимый спектр смещён в сторону ультрафиолета. Они не видят красного цвета, наиболее длинноволновой составляющей нашего цветного мира, зато воспринимают ультрафиолетовые лучи, которые недоступны нашему зрению. Многие встреченные нами цветы именно красного цвета. Если пчёлы его не видят, тогда какую такую таинственную задачу решала природа, наделяя их этим цветом? Эта же информация о пчёлах породила другого рода соображение. Это я интерпретировал картинку о зрении пчелы в терминах положения и ширины спектра. На самом деле, там было просто сказано, что пчела не видит красного цвета, а видит такие-то цвета. Заметьте, о спектре ни слова. А ведь насколько легче истолоковать сам факт, имея понятие об электромагнитном спектре. Но тот, кто придумал поставить этот плакат (и хорошо придумал, кстати!), скорее всего, не имел понятия об этом. И это грустно, потому что отражает уровень общего образования, когда даже люди, специально занимающиеся этими вопросами, беспомощны за пределами своей узкой специализации. (Второй вариант, что они сами знают, но не допускают, что посетители могут иметь об этом представление, что тоже не здорово. Но это вряд ли.)

Да, много чего интересного в природе. Всё имеет объяснение, но многого мы просто не знаем. И люди, в силу их устройства, начинают заполнять этот вакуум знаний всякими домыслами и небылицами, придумывая сверхъестественные силы, духов, и всякую прочую чертовщину. И до того иногда распаляют их воображение все эти сказки, что они начинают им сами верить, заблокировав элементарный здравый смысл. И какой только чертополох не произрастает на этой гнилой почве

Следующий закуток посвящён жителям пустыни, индейцам. Уровень развития их культуры скорее обескураживает. А с другой стороны, в таком климате выжить, уже достижение! Чтобы развиваться, нужны ресурсы и нужны стимулы. С ресурсами у них явно проблемы, давались они дорогой ценой, что ни возьми. Простую палку сделать, надо кактус сагуаро разделать, чтобы из его ребра получилась эта самая палка. А эти кактусы, я сам пробовал, как железные, до того твёрдые. Влаги в пустыне мало, кактус высотой сантиметров восемь, в горшочке, растёт два года. Сагуаро может расти лет двести, до того ему отпущен местным климатом скудный рацион. Зато долго живёт! Обилие питания, будь то люди или животные, вообще ускоряет жизненный цикл. Известно, что мыши, да и собаки, если кормить их полноценно по качеству, но ограничивать в количестве, в итоге живут дольше, чем их вечно сытые собратья. В общем-то, понятно, почему. А всё равно приятно лишний раз получить подтверждение своим догадкам, и как-то по иному, под другим углом зрения, взглянуть на известное явление, на сей раз с эволюционной точки зрения. Так оно и бывает с приобретением знания - дополняется оно новыми и новыми деталями, когда в какой-то момент вдруг возникает качественно новое понимание предмета. И, опять же, всё это в полном соответствии с законами диалектики, в данном случае трансформации количественных изменений в новое качество. Ну ладно, здесь я могу надолго усесться на своего любимого конька и распугать моих и так немногочисленных читателей. Так что давайте лучше продолжим экскурсию по саду.

Солнце уже припекает во всё свою аризоновскую прыть, и мы невольно стараемся двигаться в тени, там, где она есть. Рассматриваем незатейливую технологию индейцев, и моё воображение, по-видимому подогретое солнцем, живо рисует их трудную жизнь. В Сибири и на Дальнем Востоке, откуда мои предки, природа тоже суровая, но по мне лучше сорок градусов мороза и снег по пояс полгода, чем сорок градусов жары. В снегах я уж точно не пропаду, несколько поколений моих предков хорошо подготовили для этого, снабдив всем чем надо, чтобы припеваючи жить и среди бескрайних просторов Сибири, и чувствовать себя как дома среди лесов и гор Дальнего Востока. (Интересно, что и дрозофиле надо несколько поколений, чтобы закрепить реакцию на более холодную среду в генотипе. Хотя, конечно генетическая информация не одна отвечает за адаптационные процессы, и первая линия поддерживается эпигенетическими и другими механизмами.) Восприятие мороза вообще связано с психологическим настроем. Я мог спать на улице до двадцати градусов мороза, более низкие температуры просто не пробовал. Главное, чтобы спина не промокла от тающего под ней снега, надо что-то подстелить. А эта постоянная жара, это я не знаю. Хотя, опять же, на службу в жаркие регионы тоже предпочитали набирать сибиряков, они легче адаптируются.

И всё равно, климат не один фактор, определивший уровень цивилизации индейцев. Когда я вижу, как жили индейцы в девятнадцатом веке, и припоминаю, как пять тысяч лет назад на Крите уже возводили трёхэтажные дома с санузлами, по Средиземному морю рутинно плавали корабли, обеспечивая регулярную торговлю во всём Средиземноморье, я не могу не сделать кое-какие выводы о значении генотипа.

Считается, что индейцы пришли в Америку двумя основными потоками. Около сорока тысяч чет назад через то место, где сейчас Берингов пролив, которого тогда не было, и пройти из Азии в Америку можно было посуху. Вторая, существенно меньшая миграция, произошла во время обледенения около десяти тысяч лет назад, когда уже пришли люди из Европы, двигаясь вдоль ледяной кромки льдов через Атлантический Океан, и питаясь, скорее всего, рыбой - а что ещё они могли есть? Хотя я как-то с трудом представляю такую миграцию. Но люди существа живучие.

Вот такой вопрос. Кто уходил дальше и дальше, на край земли? Те, кто не могли выдержать конкуренции со стороны более сильных, более смекалистых, более воинственных, или более организованных и многочисленных соседей. А если более многочисленных, то или более приспособленных для добывания большего количества ресурсов, или живущих в богатом ресурсами месте. Неприхотливость тоже фактор для плодовитости. То есть опять, как ни крути, имеем дело с естественным отбором, со всеми его компонентами.

Интересно, что чем более низкий уровень развития общества, тем больше они верят во всякую мистику, божества. Ацтеки со своими обязательными человеческими жертвоприношениями вызывают тоску боязливым отношением и преклонением перед своими духами. С другой стороны, древние греки хоть и связывали свои фестивали и празднества с богами, но как-то легко относились к ним. В итоге, например, в качестве жертвоприношения их богам доставались практически несъедобные части животных, так что, по выражению одного студента профессора Харла, историка, у них у всех должны были быть проблемы с холестерином. А что получше, греки сами съедали. А индейцы, те живых людей в жертву приносили. Кошмар, да и только.

 

И какие только мысли в голову не приходят, когда вот так бродишь по ботаническому саду без спешки. А кстати, и ходим вроде давно, а времени только около полудня. А дома, в Торонто, день пролетает как одно мгновение!

Народу прибыло. В основном посетители сконцентрировались в районе павильона с бабочками. Как-то быстро сад из спокойной и тихой обители превратился в шумное и суетливое место со множеством школьных экскурсий. Пора заканчивать осмотр, да и восприятие уже притупилось, как обычно бывает при посещении музеев и картинных галерей. Организм, как я уже пытался ненавязчиво пристроить свою мысль, штука осциллирующая, на одном уровне он долго находиться не должен. Он может, но такой режим функционирования для него не является оптимальным. Давно поняв это, я и не пытаюсь бороться с собой. Помню, ещё в студенческие годы, только начав свою экскурсию по Эрмитажу, я был привлечён картиной неаполитанской  гавани, да так и простоял перед ней - по-видимому, несколько часов. А потом развернулся и пошёл на выход. На тот момент, больше в меня ни вошло бы ни одно творение искусства.

 

Мы всё-таки покупаем билеты в павильон с бабочками, и, выстояв небольшую очередь, попадаем в их царство. Здесь тепло и сыро, растут цветы, журчит искусственный ручеёк. Людей много, но и бабочек хватает. Они разного цвета, размера, и, увы, разной степени целости. У некоторых крылья немного пострадали, и несимметричные бабочки внушают недоумение и какое-то сожаление - могло бы быть так красиво, но что поделаешь.

Напоследок мы ещё раз проходим мимо лодки, доверху наполненной цветными шарами. Здесь мой внутренний голос молчит, лодка с шарами смотрится вполне целостно, никто не пытался сделать её частью растительного пейзажа. С другой стороны, когда взгляд упал на высокие и яркие стеклянные стержни, воткнутые среди растительности, моё внутреннее чувство гармонии опять взбунтовалось против попытки соединить несоединимое. Неужели никто из устроителей сада не почувствовал этой кричащей дисгармонии цвета, формы, яркости; холодной и блестящей гладкости стеклянной поверхности, и шероховато-матовой, с приглушёнными цветами, растительности? Мера-мера

Нечувствительность к мере, по большому счёту, проблема этой деловитой и напористой страны (есть и другое слово вместо напористой, но ладно). В этой стране слишком быстро решают, и тут же начинают действовать, на обдумывание нюансов времени не остаётся, подстраиваются на ходу, так же быстро, и так же оставляя побоку многие моменты, которые, вообще говоря, в их случае зачастую делают разницу, иногда с точностью до наоборот. Лет пятнадцать назад я бы скорее всего влился в это стремительное броуновское движение, подталкиваемый избытком энергии, когда цель не так значит, как движение. И среда поменяла бы меня, приглушила бы ощущение меры, пообтесала бы мелкие детали натуры, сказалась бы на характере. В химических терминах, это довольно агрессивная среда, против неё трудно устоять, сохранить свою целостность. И ещё эту среду можно уподобить потоку, который подхватывает всех вступивших в него, и уже несёт и несёт вперёд. И я даже могу сказать, каким бы я стал в этом случае. В отношении меня - хорошо, что не стал. И дети были бы другими, на них бы эта среда сказалась больше. Трудно сейчас рассуждать на эту тему, было бы хуже, или лучше. Но было бы по-другому.

Все станы формуют людей, каждая по своему. Как говорил Бендер Хворобьёву (за точность не ручаюсь - ночь, неохота идти смотреть книгу): Раз Вы живёте при Советской власти, то и сны у Вас должны быть советские. Где-то это делается тихо, как будто люди, отведав Лотуса, отдают себя во власть сладкому забвению. Результат не менее опасный, и зачастую разрушительный, но он другой, и достигается по-другому. Хотелось бы утешить себя, что я в этих скитаниях по городам и весям сумел уберечь хоть что-то своё, изначальное, что составляет мою суть, но кто же это знает наверняка Как говорится, знать бы где упасть!..

Я намеренно так заострил внимание на этих стержнях и стеклянных фигурах. Ткань бытия непрерывна. Путь от частностей, каковыми в данном случае явились эти украшения, до обобщения об особенностях национального характера неочевиден, но, подкреплённый дополнительной информацией, он вполне логичен. И я думаю, на сей раз вывод правильный.

 

Приобретение карт и планирование отдыха

 

Вот в таком казённом стиле я решил назвать этот короткий эпизод. Ещё накануне Джи-пи-эс, поднапрягши свои электронные мозги, посоветовал нам заехать насчёт карт на плазу недалеко от нашей гостиницы. Возвращались мы улицами, не испытывая большого желания заезжать на хайвэй, да и охота было посмотреть город. А ничего, неплохой такой населённый пункт. Улицы широкие, для города в пустыне много зелени. Здания светлые, южной постройки, в основном или ухоженные, или довольно новые. Несколько дней спустя заезжали в городскую библиотеку. Впечатлило. В общем, приятное место.

Слизистая оболочка в носу чувствует сухость. Это ощущение вызывает небольшой дискомфорт, но через несколько дней организм адаптируется. Из-за сухого воздуха выхлопные газы кажутся более удушливыми, чем обычно. По-видимому, в умеренном климате они связываются парами воды, или ещё как, не знаю. Но одно точно, здесь они более неприятны.

Джи-пи-эс, как по нити Ариадны, привёл нас на огромную плазу, на которой найти нужный нам магазин это примерно как искать иголку в стогу сена. Мы кружимся между клумбами и бордюрами стоянок, и наша надежда добраться до карт, или хотя бы найти список магазинов - такие указатели обычно бывают на больших плазах - постепенно плавится, тает под горячими лучами солнца. Оно раскалило нашу машину, и ядрёные химические запахи внутри усиливаются, в полном соответствии с законами физики и химии. Наконец, Валя углядела указатель, и вскоре мы останавливаемся у магазина. Ура! Он находится в самом начале плазы, и если бы мы проехали сорок метров по дороге, перед тем, как свернуть, мы бы сразу его увидели. А так пришлось крутиться по этому просто какого-то ненормального размера скопищу всевозможных магазинов. Гигантомания, она как-то плохо дружит со здравым смыслом.

И тут, среди прохлады магазина и обилия карт и справочников, над нами взял шефство Ричард. Лет ему ну очень много, думаю хорошо за семьдесят, если не за восемьдесят, но ум у него ясный, подвижный. Сам Ричард невысокого роста, сухощавый, бодрый, и очень мобильный. Он побывал в восьмидесяти девяти странах, но и Аризону не оставил своим вниманием. В итоге, за час с небольшим, с его помощью мы определись с нашими планами, набрали разных карт, справочников, записали названия рекомендованных мест, и отбыли в теперь уже недалёкую гостиницу. Перед уходом мы ещё поговорили с ним о местных жителях и жизни вообще. Я хотел оставить в местной библиотеке свою книгу, больше в порядке рекламы, но Ричард посоветовал этого не делать, сославшись на свой пример. Он подарил библиотекам сотни книг, но никто никогда не сказал ему и слово благодарности, что, вообще говоря, довольно характерная реакция на такого рода движения человеческой души. Сказал, что пусть они купят, тогда будут ценить. И только тогда. И вы знаете, что я сделал? Я последовал его совету.

Ричард вышел на улицу, то ли проводить нас, то ли просто погреться, и пока мы отъезжали со стоянки, задумчиво смотрел в нашу сторону, а напоследок помахал рукой. А мы ему. И как-то врезалась в память эта картина. Знойный полдень, притихшая плаза с высокими пальмами, и сухощавая фигура Ричарда, поднявшего на прощание руку вверх. И стало понятно, что он один из немногих людей, которые представляют уходящую Америку, о которой мы, в общем-то, мало знаем, но которая когда-то действительно была. И ему там было уютней жить; жизнь была естественной и понятной, а нравы простые. И ощущение пришло, что Ричард чужой в этой быстро меняющейся стране, что живёт он по своим когда-то усвоенным внутренним ценностям и неписаным законам здравого смысла, которые всё больше и больше отличаются от тех, по которым этот суетливый мир живёт сегодня. И он принимает это со светлым пониманием и мудростью, что ничего уже поделать нельзя, но надо принять что есть, и с этим жить.